Фрагменты и миниатюры

ИЗ НЕЗАКОНЧЕННОЙ КНИГИ «НИКОЛЬ» (2013)    

«Я ведь никогда не описал этого. Может оставить пианистам? Кому-нибудь пригодится?!» Он  склонился к столу и задумался. Из потёмок памяти стал медленно выплывать  заполненный концертный зал…

«Десять лет минуло, а все вижу как вчера. С начальных аккородов первой прелюдии Дебюсси я не чувствую себя в седле. Веду эти мягко, но властно ступающие звуковые колонны, не теряя ощущения зала. Не могу оторваться от его власти. От холодной  поступи ритма не включаются мои «силы потайные». Звучность у рояля, правда, светлая, легкая – это от умения моего манипулировать педалями и от чуткости концов пальцев – но я сам не взят моей игрой. Между мной и Дебюсси пространство… Закончил «Дельфийские танцовщицы» так и не войдя в себя…  Секунды – и начинаю вторую прелюдию – «Паруса». Случайно красиво соскользнула первая змейка терций. Стейнвей явно сам себя подставляет: – «Разожмись только, остальное я дам». Какое там! Полощу красочки, почти презирая себя. Где мои манки  воображению? Мой механизм автоматически выдает домашние заготовки… Но сколь скучны  они «без меня»! Где-то к концу, после взлетающей  волны брызг, кажется оживаю, и заканчиваю прелюдию точным ведением красочных линий. Третью прелюдию «Ветер на равнине» начинаю без перерыва. Пальцы, натренированные мной специально для  не различимой «возни» на клавиатуре, хорошо делают свое дело. Поземка крутится, перебивается короткими завихрениями ветра. Темп я взял значительно быстрее, чем предписан композтором. Мысль одна: слышать все ноты, но не дать ИМ услышать все звуки. Если услышат- пропало видение; этюд – конец пьесе… Рывки ветра делаются устрашающими. Что-то подобное человеческому голосу хочет втиснуться в эту не прекращающуюся вьюжность. Как будто прелюдия удалась…  Берусь за четвертую «Ароматы в вечернем воздухе реют». Опять Дебюсси поначалу пытается выразить невыразимое, как в «Парусах»: состояние, статику мгновения или точнее мгновений. Все, что так естественно передаётся поэзией или живописью, и столь трудно поддаётся музыке – искусству, существующему только своими движениями какими бы медленными они ни были. К моему счастью в этой вещи композитор позволяет себе большую выразительность. Хотя она еще тонет в изобразительности. Но я, хоть и механически,  все же уже почти разогрет «Ветром». Фантазия рождает звуко-педальные рисунки, не испробованные в работе. Это означает многое: зал забыт. Мы с роялем вдвоем трудимся и нет никого более кроме нас… С эпизода с ремаркой автора «tranquille et flottant» (в покое, плывуще) и до последних далеких охотничьих валторн я уже «внутри музыки», хотя еще не «сочиняю» её, а красиво приподношу. Колдовски родилась пятая прелюдия «Холмы Анакапри», прямо из ничего… И, помнится мне, я тоже родился в этот вечер вместе с итальянской тарантелой: песенка – вверху и внизу клавиатуры – искрами электричества отлетала от клавиш. А уж парень с гитарой мне  удался в середине пьесы! Он… Нет, почему «он»? «Я», именно я, все промурлыкал и отбренчал «той» со смутными чертами лица и необрисованным, но – чувствую – томным телом – «той», что меня звала, «той», которую никогда не видел, не увижу, но любил  самозабвенно, любил как мечту… Сейчас подумал: от начала концерта прошло не менее двадцати минут, а слово, без которого нет Дебюсси, нет его искрящейся или красочно растушеванной, строгой или вольной в ритмах своих, музыки – слово «мечта» впервые сошло с моего пера. Кто виноват, Дебюсси или Я? Еще вернусь к этому, а пока закончу этот шедевр  Дебюсси в ослеплящем сиянии южного солнца Италии. В исступленном  fortissimo заколачиваю в высях клавиатуры три первые звука моей любовной песенки. Всё! Я «вошел в себя». Я «сочиняю реальную жизнь» по чертежу пьесы, оставленной гением сто лет назад. И – после такого! – «Шаги на снегу»… Сибирская баня (в морозный день прыгнуть из сауны в снег) – ничто по сравнению с контрастами этих двух прелюдий. Ликование души нараспашку – в одной, и сдавленный стон горя – в другой. Напрягаюсь невероятно, чтоб забыть «Анакапри», чтоб найти после протуберанцев солнца холодную беспросветность зимы, чтоб остановить скок времени (в себе самом) и заменить его монотонностью бесонечного ухода его в пространство. Помогает гениально схваченная Дебюсси ясно зримая форма следа, спотыкающегося своей синкопой. Кто бы ни был он, она –  неудачник или неудачница – образ этот не идет, а бредет без цели и дороги… Кажется, остудил я себя этими первыми синкопами. Не упустить их монотонную безнадёжность. Ведь только теперь надо говорить за моего героя. Это не фразы. Только их начала и недоговоренности… И –  нежность… В середине пьесы лепет любви – может быть отвергнутой, может быть непризнанной – возносит эту прелюдию к вершинам трагического напряжения. Дебюсси сдержанно пишет: «Comme un tendre et triste regret» (Как нежное и печальное сожаление). Следы уходят вдаль… Лишь как некий знак боли, недавно здесь заполнившей пространство, в холодном воздухе витают «их силуэты» в замирающих синкопах. Шесть последних точек «на снегу», и все исчезает. Ничего не было. Ничто не оставляет следов. Равнодушная тишина накрывает всё.

Где-то в глубинах моих копошится пока неясное, но не перестающее подавать сигналы тревоги ощущение, еще не облеченное в слова. Сейчас я перевожу эти сигналы как  фразу: «Уйди, уйди от рояля за кулисы». Давлю в себе этот голос и почти в ярости набрасываюсь на прелюд «Что видел западный ветер». Вихревая виртуозность пьесы захватывает меня и я довольно ярко «рисую» картину. От профессионально-мускульного наслаждения чистотой и блеском звуков, рождаемых роялем под моими пальцами, отхожу от «Шагов на снегу», разгружаю нервную систему от чрезмерной дозы психического напряжения, затраченного на предыдущий прелюд. Не помню тогда или позднее пришла мне мысль – насколько «изобразительность» в музыке легче для её артистического воплощения даже самой малой доли подлинной «выразительности». Я должен внести поправку: в «Западном ветре» не все только «изобразительность». Какие-то «почти» человеческие вскрики все же «услыхал – увидел» дебюссисткий ветер. Мало того, он в громадном увеличении выкрикнул их в пространство, грозно завершив свой полет. Я кожей лица чувствую как довольна публика. Еще бы, хоть и много диссонансов, но «почерк» знакомый – скорость и громкость игры еще никогда не предавали пианистов в концертах. И тут Дебюсси превзошел себя. Листовский охват клавиатуры, открытая сверкающая звучность – все работало на успех пьесы. В зале даже раздались одиночные хлопки – обывателей наверно было достаточно… Но я не дал разгореться пожару восхищения и начал «Девушку с волосами цвета льна». Тепеь я отдохну и от психологизма и от картинности. Милая, чистая мелодия, которую “любой Сван,” сидящий в зале, запомнит и напоет своей Одетте. Некоторые аккородовые ходы чувственны в меру и достаточно элегантны, чтобы «мой Сван», как  его прустовский предшественник,  представил себе прекрасную незнакомку, что задом своим поцарапала память шатавшегося по улице парижского баловня судьбы.  Ну, а мне после приятного отыха – снова надо работать как пианисту, актеру, живописцу и рассказчику… Остались самые мозг и душу съедающие прелюдии.

«Прерванная  серенада»… Пощиплю я струны гитары в раздумье… С чего бы начать? Потом пробегусь по струнам – так, для настроя… Приостановлюсь. Может выглянула уже из-за кисеи занавеса? Нет… Дам ей еще несколько секунд – потопчусь на квинтах… Но нет у меня терпения больше! Слушаешь или нет – это тебе, кокетка моя! Слышишь какой перебор я подобрал для тебя? А аккордики? А струнный шепот квинт? Правда, это как шелест листвы или рябь на воде? Даже жаль песенкой моей накрывать… Теперь послушай мелодию. Только три ноты… за то долгие… Я пою – слышишь? Три ноты, что дороже всех слов, которые я мог бы тебе сказать… Нет! Я чувствую ты не слушаешь меня, проказница. Хлопнул в раздражении по всем струнам сразу. Но не могу не петь, не могу встать и уйти. Опять играю, повторяю начало серенады. Но уже с грустью пою одну из моих красивейших мелодий. Сердце не удерживаю – и из моего горла вырывается короткое ариозо. Я вывожу из него тут же сочиненные рулады. Как они красивы! Моя грудь разрывается от двойного счастья: я сумел создать такое, и вот-вот ты должна появиться. Но! Что я слышу, я не могу поверить моим ушам! Моё последнее соль-бемоль (я пою в печальном си бемоль-миноре) кто-то фальцетом в унисон со мной берёт как фа- диез. И в радостном ре-мажоре начинает на гитаре бренчать свою серенаду… Я не могу вынести этого и швыряю со злобы два злых аккорда, чтоб заставить его замолчать. Он  еще раз – подлец – было начинает своё… Я еще раз хлопаю уже всей кистью по струнам.  Он удаляется. Но моё настроение испорчено. Я пытаюсь найти мою песню. Но все, что приходит на ум – одно грустнее другого. Она так и не выглянула из окна… А может быть – ужасная мысль – она была с ним и, завидя меня издалека, они ушли… Я что-то еще царапаю на струнах и ухожу тоже… Может быть этой ночью кто-нибудь услыхал два аккорда, когда я удалялся в потемки? Это был я – неудачник. Я играл эту пьесу, будучи в шкуре моего неудачника, а одним глазом следил за лицом композитора, ирония которого не оставляла меня ни на секунду. Это помогало мне на все смотреть со стороны и совмещать одновременно в себе актера и слушателя… А знатоки еще говорят, мол, поэзия и юмор не уживаются вместе. Дебюсси доказывает обратное. Мне смешно и грустно от всей сцены…

Но пора мгновенно перестраиваться, надевать на себя рясу и клобук… Начинаю «Затонувший собор», когда еще не замерли в зале последние волны легкого оживления от моей «Серенады». Две прелюдии – ничего общего не имеющие: только-что прозвучавшая – сплошное движение и прежде всего, психологическое наполнение каждого звука, и начавшаяся – сплошная статика, полное отсутствие психологизма. Высшая степень торжества изобразительности. Главное же – вода… Конечно, педаль.  Мера её… Нужна прозрачность, и вместе с тем – сумеречность. И как ни странно, нужен воздух… Только педальное тремоло вместе с почти не ощутимым касанием клавишь создаст в pianissimo иллюзию воздушности там, где её, казалось бы, быть не должно…  После «Серенады» не сразу попадаю в состояние темпового покоя, который надо сохранить с начала до конца пьесы, несмотря на её колоссальные динамические вершины, сменяющиеся непрницаемостью тишины… Мне трудно… Я уже чувствую усталость, хотя еще не потерял чувства радости от общения с «моим» Дебюсси… Мне слышится хорал как подлинная удача. Громкость его не слабеет, усиленная обертонами   от ударов могучего басового колокола. У меня идет долгая педальная работа, чтоб сбросить звучность с fortissimo до pianissimo в последних четырех тактах хорального  эпизода. Октавы левой руки должны буквально сползти в почти не различимую ухом тишину. Последняя октава ля-бемоль особенно опасна. Не дай Бог, чтоб она вдруг «вылезла». Ибо за ней важнейшая октава соль-диез, открывающая кульминационный до-диез минорный фрагмент пьесы. Эта соль-диез должна прозвучать как совершенно новый звук по отношению к ля-бемолю, хотя я буду нажимать ту же клавишу… Это требует всех моих сил и главное, особого напряжения слуха. Весь подбираюсь – здесь не до автоматизма, он подведет – и кажется вползаю в тишайшее звучание органа. Сначала мелодия – в одном голосе. Но вот к нему присоединяется другой – всё еще на pianissimo, они обрастают другими голосами и вскоре все органные регистры ведут мелодию, теперь все более и более озаряющую изнутри дотоле стоявший в полутьме собор. Наконец, невидимый органист вздымает звучность до последних пределов интенсивности. «Он», держа ногой самое нижнее соль-диез, руками, работая на двух клавиатурах, создаёт динамическую вершину небывалой для Дебюсси мощи. Собор на какой-то миг выступает из воды, вознесенный свеченим музыки в небеса… Это только миг и это только иллюзия.  Десятью влажными, почти пахнувшими водой, аккордами гениальный композитор погружает это громадное сооружение снова на дно… Опять темнота. Еще более беспросветная от контраста с происшедшим… Нота «до» чуть превосходит громкостью несколько других. Но свет так и не появляется. Медленная, очень тихая борьба между нотами «до» и «ре» заканчивается победой первой.  Устанавливается педалью увлажненный до-мажор начала пьесы. И над ним, словно эхо, сохраненное водой, в pianissimo плывёт хорал… Сыграв прелюд, я всякий раз задавался вопросом – каким гением нужно было быть копозитору, чтоб создать пьесу, в которой покоится сама частица вечности… Пьесу, где нет голоса живого человека… И все это на пяти страницах…

Я выдал всё. Мне помнится, я сам был впечатлён содеянным. Но времени на перестройку – прежде всего психологическую – я не имел, а мне предстояло сыграть едва ли не самую трудную прелюдию: шекспировский Пэк шаловливо приоткрывал и закрывал дверь артистической… Я же клял Дебюсси. Ну как изобразить легкокрылый дух – мечту после «Собора»?  И – мои пальцы полетели сами собой. Летучесть завладела всем. Любителям фортепианного perle я подарил несколько жемчужин, сыпавшихся с концов моих пальцев. Но поставить короткий волшебный спектакль о королевстве Оберона мне оказалось уже неподсилу. Образа честного Пэка, доброго проказника – у Шекспира в конце его сказки желающего всем “good night unto you all” – вышел упрощенным, накрытым моей виртуозностью. Зал был в восторге. Американская публика, да наверно и другая тоже, не может не разразиться аплодисментами после такого финального пассажа, который взлетел как дух и растворился в необъятности вселенной. Я же (от расстройства) набросился на последнюю прелюдию «Менестрели», где меня уже не хватило на тонкую вязь психологических нюансов и я, как бесстрашный «Портос фортепиано», досказал все полунамёки Дебюсси, отчего пьеса вышла скорее из-под пера   Стравинского (или Сати), нежели великого жреца высокого вкуса, каким был автор «Пелеаса».

Я встал со стула и почти шатаясь пошел в артистическую. Аплодисменты звучали канонадой. Я затворил за собой дверь и на все знаки директора сцены о необходимости выхода на поклон отвечал бессловесным отрицательным кивком головы. В артистической напряженность накалялась. Я не реагировал ни на что. У меня было одно желание: остаться одному. Немедленно. И лечь на софу, закрыв глаза. От нервного настроения в артистической – куда почему-то без моего разрешения пустили друзей наперебой восхищавшихся моей игрой – мне стало еще хуже. Я почувствовал нечто, похожее на онемение концов пальцев. Какой-то идиот решил мне помочь и, видя моё безволие, вывести себя из некоего шока, дал мне кофе, которое я вообще не пью… После нескольких глотков мне стало хуже и директор сцены попросил всех уйти. Я остался наконец один и закрыл глаза. От одной мысли снова выйти на сцену внутри меня подымалась волна тошноты. Я массировал пальцы и делал гимнастические движения руками. Время  шло… Антракт подходил к концу. Директор заглянул предупредить о считанных минутах. Я ему сказал, что не буду играть второе отделение. На это он ответил, что в их зале подобное не может произойти (концерт был распродан). Я стоял на своём. Тогда он решил сменить тактику. Начал по-дружески меня уговаривать. Приводил всякие доволы. В том числе и верные с психологической точки зрения – мол на сцене артист даже с температурой забывает о ней… Уговорил меня. Качающейся походкой я вышел, поклонился на весьма дружелюбные аплодисменты и сел за рояль. Я по программе должен был играть вторую тетрадь Образов, Эстампы и два Этюда. Мне не пришло в голову хотя бы заменить Дебюсси Шопеном, наконец Брамсом. Впрочем, сейчас вспоминая тот вечер, думаю это не привело бы ни к чему хорошему. Я начал  «Колокола сквозь листву» мертвыми пальцами. Сыграл до конца без потерь. Следующая пьеса «И луна спускается на развалины храма» тонкой гаммой света и полутонами его движения буквально заморозила меня, и я, не думая ни о чем, не оглядываясь на зал, встал и побрел в артистическую. Уже не помню сам открыл ли я дверь, или мне – как водится – открыли изнутри. Только переступив порог, я что-то пролепетал и упал бы, если бы работники сцены не подхватили меня. Помню аплодисменты звучали долго, пока убедившийся в невозможности продолжать концерт директор сцены не вышел и не объявил об отмене второй части программы из-за внезапной болезни артиста (как потом мне сказали). Дома я пролежал в кровати неделю. Полагаю, именно этот вечер Дебюсси ускорил моё расставание со сценой навсегда.

Однако этим не закончилась история с описанным концертом. Я потом узнал какие известные люди посетили мой печально оборвавшийся вечер. Следующим утром или  днём позже мне позвонила одна дама – жена известного Нью-Йоркского филантропа, чьё имя присвоено концертному залу – и, назвавшись, предложила всяческую помощь, если я решу выпустить моего Дебюсси на компактных дисках. Я не был в состоянии думать о чем бы то ни было. Не договорившись ни о чём, мы расстались. Со мной же ото дня ко дню делалось все хуже и близкие друзья настояли, чтоб я обратился к психиатору. По специальной рекомендации я попал – как мне сказали – к крупному специалисту. Настал день приема. Я вошел в кабинет врача и сказал мои обычные приветственные слова человеку в белом халате, сидевшему далеко от двери… В ответ раздалось резкое: «Не двигайтесь. Стойте у двери». Ошарашенный приёмом я спросил: «Почему?» На что доктор уже рявкнул: «Стойте там. Я буду спрашивать, а не вы!»  «А пошел ты на х…» – спокойно сказал ему я и хлопнул за собой дверью. Таким образом закончилось едва начавшееся хождение по врачам, связанное с моей неудачей… Однако, встреча с идиотом–доктором, повидимому информированном о моём странном – необычном для здешних мест – поведении во время удачного концерта, меня как бы отрезвила и я вскоре снова был в седле. Так мне казалось… Я играл после этого и в Иерусалиме,  и в Стамбуле, и в Голландии, и в Австрии, но той лёгкости пребывания на сцене, не самобичевания за роялем, а той «ворожбы», того восторга «чудодеяния в полузабытьи», – всего того, что было силой моей игры, мне вернуть не удалось. И я никогда не играл более трех пьес Дебюсси в один вечер.

“Вечер в Гренаде”. Эстамп. (La soiree dans Grenade. From  Estampes)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

СКАЗКА Из книги “Белый Баффоло.” Издательство “Либерти” Нью-Йорк. 2005

Она подплыла к его подводному жилищу, освещенная преломленными лучами утреннего солнца, и постучала перышком хвоста в створку, как делала с давних пор. Из-за толстых стенок панцыря сразу же откликнулся знакомый голос: «Сейчас, сейчас, моя любимая, подожди секунду». Перламутровая рыбка засмеялась и, не переставая виться над одинокой раковиной, метко бросила золотистую песчинку в приоткрывшуюся щель. Оттуда на мгновение показался улыбавшийся глаз и створки закрылись. Рыбку это нисколько не обидело. Пришелица к этому привыкла. Она знала – он работает над мечтой своей жизни. Трудится тяжко, ежедневно, ежечасно. Пытается изготовить Черную Жемчужину невиданной красоты. Это требует жертв. Она понимала его всем сердцем и помогала, чем могла. Поэтому и сегодня, довольная своим коротким визитом, она уплыла и вскоре затерялась в колышащейся зелени дна.

Начало удивительных для океанских будней отношений рыбки и моллюска неизвестно. Как рассказывали очевидцы, однажды, когда рыбка еще была маленькой девочкой, проплывая мимо скопления раковин, она увидела в открытых створках панцыря (что само по себе не часто случается в этом мире) моллюска-мальчика в тончайшей одежде всех цветовых переливов. Его царственная манера нести себя заставила замереть кружевные манжеты на  крыльях её плавников. А встретив его взгляд, шалунья уже не могла отвести от него глаз.

Однако подлинное потрясение пережила рыбка, увидев внутреннюю стенку раковины: она сияла перламутровыми бликами. Часто, глядя на свои отражения в танцующих зеркалах воды, рыбка видела себя в перламутровом цвете. Она была уверена: перламутр – это её цвет, только её одной. (Простим ей – детство ведь не ведает сомнений!) И вдруг она обнаружила: разного вида и различных форм существа, никак не причастные к жизни друг друга, излучают один и тот же цвет… В этом должен быть какой-то знак свыше! Во всяком случае, так думалось бедняжке, у которой буквально провалилось сердечко от этого открытия.

Нечто подобное ощутил и моллюск, правда, не выказав открыто никаких признаков волнения. Оба они, конечно, не знали, как редко случается в жизни обрести в ком-то свой «единоцвет». Быть может, в этом и лежит загадка счастья? Сколько людей думало над этим, сколько горечи приходилось выпить тем, кто вовремя не нашел ответа на этот вопрос, особенно – художникам с их ранимой душой! И сколько слез радости проливали иные из них, найдя такое единство!

Но мы отвлеклись от нашего повествования. Никто не знает, как дальше развивались странные отношения рыбки и моллюска. Известно только, что в один день они оборвались. Чудовищный взрыв потряс толщу воды. В какие-нибудь секунды она вздыбилась, закрутилась в смерче,  поднялась со дна, и ринулась  стеной на берег острова, убив всё живущее. Сделав свое дело, смерть равнодушно удалилась, уведя полчища зла за собой.

Постепенно вода отошла, оставив в низинах соленые озера и болотца. От страха спрятавшееся за тучу солнце выглянуло, наконец, и стало подсушивать окрестности. Земля, заваленная обломками и наносами, лежала словно обесчещенная, не в силах взглянуть на жертвы безумной атаки. Тела зверей и птиц, разбросанные без числа, смешались с камнями и остатками деревьев. Убийца–океан в бессмысленном гневе выбросил на землю и своих обитателей: больших и малых рыб, раковин, змей, многоногих чудовищ, запутавшихся в водорослях. Еще минуту назад живые, ослепительно красивые, под солнцем они умирали тысячами, унося с собой в вечность мерцания красок нездешнего мира.

Наступила первая ночь после катастрофы. Вышедшая луна бесстрастно осветила берег мертвенно-голубоватым лучом. То тут, то там слышались шорохи и стоны. Вскоре и они угасли, в большинстве своем – навсегда. Вдали от береговой полосы, казалось, у самой границы земли, там, где ночь встречает зарю, разрушений было почти не видно. На холмах, окаймлявших местность, нашли себе убежище чудом уцелевшие звери и птицы – единственные очевидцы гигантского обвала океанской волны.

В одном из укромных уголков, у подножия высокого холма лежали рядом юноша и девушка. Они не подавали признаков жизни. Луч луны еще не осветил это место, спрятавшееся за огромными вылунами.

Время на этом забытом клочке земли остановилось: отсюда не неслось ни шороха, ни дыхания, ни шелеста… Даже ветерок не решался потревожить покой двух молодых людей, казалось, уснувших навсегда. Был тот час ночи, когда только невидимая пелена отделяет животворный сон людей от сна непробудного… Но минута – другая и, как поворот ключа в музыкальной шкатулке вызывает щемящий душу звук ожившего мотива, так  в природе выход из мрака луны  изгоняет ощущение воцарившегося небытия. Тогда на мгновение просыпаются и вскрикивают птицы, в полудреме бормочут лесные зверюшки, и даже травы и ветви выходят из оцепенения. Прожить жизнь и не уловить эту минуту в жизни природы – значит упустить одно из её откровений. Ведь именно в такой миг она совершает наиболее таинственные из своих чудес.

В подобную ночь и произошло чудо, о котором пойдет речь. Из-за громадного валуна появились две призрачные фигуры. Одна   в черной ниспадающей одежде, с белым шарфом вокруг шеи, другая – в прозрачном хитоне с едва мерцающей в  волосах крошечной короной. Первая напоминала своим обликом Поэта, вторая – Короля эльфов из детских сказок. Король держал в правой руке горсть искр. Когда он перебирал пальцами, светлячки прыгали во все стороны, ударяясь о ветки и камушки, погибая, чтобы родиться вновь в ладони чародея. Поэт не обнаруживал никаких признаков сверхъестестественного. Его лицо было осенено мудростью и печалью, что свойственно, как известно, большинству поэтов.

Искры гурьбой неслись из ладони Короля эльфов и, падая по его желанию на цветы и растения, оживляли их мгновенно. Выпрямляясь, меняя очертания и еще спросонья покачиваясь, те начинали шептаться между собой. Птицы издавали первые неуверенные клекоты, как бы прочищая свои голоса для утренней мессы.

Но вот искры полетели в сторону лежащих молодых людей, к которым уже подкрался лунный свет. Как только одна из них коснулась головы девушки, та открыла глаза и медленно повернулась в сторону пришельцев. В тот момент, другая искра упала на плечо юноши; он приподнялся на локте и обвел глазами свою спутницу.

Поэт и Король стояли молча, давая этим двум, родившимся заново, возможность прийти в себя. Затем они переглянулись и, следуя, видимо, ранее принятому плану, подошли к ним. Еще в объятьях сна, но чувствуя властные импульсы, те медленно поднялись с земли. Не говоря ни слова, только жестами Поэт и Король пригласили обоих следовать за ними. Секунду спустя гигантские деревья, чудом уцелевшие во время тайфуна, расступились, образовав высокий проход в туннель, закрывшийся сразу же, как только вошедшие оставили его за собой.

В туннеле зажглись лампы, настолько яркие, что на миг ослепшие новоприбывшие даже не заметили, как попали в  бесконечную залу, сверкавшую еще более слепящим светом. Он исходил от десятков огромных люстр, на которых качались, сидели, стояли, махали руками и делали гимнастические упражнения сотни маленьких акробатов, одетых в воздушные туники всех оттенков перламутрового цвета. На головах этих созданий были совсем крохотные короны, подобные той, что носил Король эльфов. На каждой короне виднелась надпись: «Королевство Музыки».

В глубине зала на троне  сидела Королева эльфов. Она призывно махала веером пришедшим, ошеломленным этим праздником света и цвета. Оглушенные происходящим, они не услышали поначалу звуков музыки, тихо струившейся из множества желобков в стенах и потолке. Мотивы сбегали в пространство зала, как ручьи в реку. Медленно двигаясь по направлению к трону, молодые люди стали различать дивные мелодии, которые – что странно! – не смешивались и не создавали хаоса. Напротив, уступая одна другой в динамике и темпе, они все время то приближались, то уходили, словно в божественной фуге, создавая сплетения неслыханных гармоний. Эта мерцающая красками музыка вызывала  в памяти цветовые вибрации листвы молодого леса, пронзенного солнечными лучами и колышащегося лёгким ветерком.

Вскоре юноша и девушка, в сопровождении пажей, подошли к трону. Королева с лицом ангела из фрески Фра Анжелико излучала радость. Казалось, душа её пела… «Эльфина, Эльфина! – неслись отовсюду возгласы, – «Пой сегодня из Четвертой  Малера… ведь у нас такой праздник!» В ответ раздалось вступление к финалу симфонии, и голос королевы наполнил зал. Гости стояли зачарованные. Но они не успели насладиться песней Эльфины.  Поэт и Король подвели к ним мальчика, почти ребенка, с совсем недетски проницательными глазами. Король представил малыша: «Маленький принц», и тут же, добавил: «Другой, не тот, что у Сент-Экзюпери, но тоже один из тех, кому знаком зов Мечты. Он поведет вас в её мир».

Лилипутик Принц протянул руку девушке и назвал свое имя: «Мап». Затем звонким голоском сказал: «Я вижу ваши души одного цвета! Ты будешь Алис, а он  Алекс». Потом, смешно нахмурив брови, несколько раз повторил: «Аликсы, Лаиксы, Клиаксы», и принялся забавляться сочетаниями букв и слогов, переставляя их по своей прихоти: «Ли-ак-са, Ка-ли-кса, Са-ли-кса». Но пришедшие скоро перестали обращать внимание на его забаву ощутив, как тела их уменьшаются в размерах. (В этом царстве никто, кроме Поэта и Короля, не должен был возвышаться над остальными). Принц своей болтовней просто хотел отвлечь их от небходимого преображения.

Наконец, удовлетворенный их видом, он заявил: «Сейчас начнется фестиваль Музыки. Поехали в наш театр, пока там не все места заняты!» Не успели последние слова слететь с его губ, как стены дворца разъехались и открылась длинная галерея, в конце которой, как в раме, сверкало солнце. Прогулка по галерее не была долгой, и в конце ее открылась лазурная лагуна. Здесь на волнах под мягко хлопающими парусами качались легкие суденышки. От берега по бирюзовой воде уже отплывали парусники, откуда эльфы призывно махали руками. Вдалеке в голубом сиянии виднелся Остров. «Нам туда», сказал Мап. И с нескрываемой гордостью добавил: «Это и есть Остров радости!» «О котором, – перебил его подошедший в этот миг Поэт, – мечтают многие люди и который так пленительно изобразил Ватто в «Путешествии на остров Цитеры». Последние его слова наверно никто не слышал, ибо они утонули в топоте ног по палубе: Мап встал у штурвала и через секунду их кораблик уже приставал к берегу, чудесным образом обогнав всех остальных. Малютка Принц с гордостью обводил взглядом своих спутников, как бы говоря: «Вот видите, как я умею вести мою малютку-бригантину?»

У берега из воды выходили ступени, подобные лестницам древних индийских храмов. Чем выше, тем более невесомые, они поднимались к сооружению из кружевного серебра. Над ним прямо в воздухе висела надпись: «Музыкальный театр Эльфов».

Поэт незаметно исчез. Мап пригласил своих новых друзей в театр – скорее, цирковую арену с амфитеатрами, висевшими на золотых цепях. Над ареной колыхалось полотнище из неземной ткани. Мап предупредил: до него нельзя дотрагиваться, даже от легкого касания нити сразу исчезают. Полотнище меняло очертания, высвечивая мерцающие надписи. Одна из них оповещала своими танцующими буквами: «Фестиваль Эльфов. Сказки братьев Дримм».

Х       Х      Х

Театр наполнился публикой. Шелест  туник и  журчащий говорок эльфов на секунду отвлекли Алис и Алекса от великолепного входа Короля и Эльфины. Однако уже через мгновение королевская ложа приковала их внимание. Властелины Эльфов были прекрасны: они излучали свет, дарованный воистину только верховным существам. Чтобы эффект их появления ничто не могло затмить, в театре погасили все люстры. Это длилось недолго. Затаившие дыхание зрители увидели медленно спускающийся столб серебряных пылинок, из которого вышел Поэт. Только теперь, в серебристом освещении наши путешественники впервые разглядели его лицо. Он, казалось, не имел возраста. (Впрочем, разве подлинные Поэты имеют возраст?)

Поэт объявил фестиваль открытым; из полумрака театральной сцены возникла первая сказка. Представь себе, читатель, кусок янтаря, величиной в скалу. Никто не встречал прозрачной скалы, верно? А тут она даже в сумерках просвечивалась насквозь. В её толще виднелись засохшие папоротники, амфитеатром спускавшиеся по отлогому берегу к воде; веточки, от увеличения ставшие деревьями; букашки и мотыльки, века назад настигнутые каплей смолы, приобретшие формы доисторических чудовищ.

Янтарная скала постепенно высвечивалась и обретала вид заколдованного царства.

На сцене Фестивального театра постепенно разгорался таинственный свет… Предвкушение чудес заставляло сильнее биться сердца наших героев. Впрочем, не только их: зрители, явно искушенные в своих встречах с неизведанным, тоже застыли в оцепенении. Раздались еле уловимые звуки музыки. На миг Фестивальный театр снова погрузился  в полную темноту. Затем явилось чудо: янтарная скала превратились в Янтарный зал, а папоротники – в ряды кресел, амфитеатром сбегавших к сцене. На них сидели дети…  Они не двигались, повернув свои лица в профиль к зрителям.

Едва Поэт произнес: «Начинаем выступление пианиста», как его заглушили аплодисменты, а из-за кулис Янтарного  зала вышли музыканты с инструментами. Их черные бархатные кафтаны с белыми жабо и парики с косичками тоже были обращены к публике в профиль. Они выстроились дугой (на сцене не было ни стульев, ни пультов), глядя друг другу в спину, как солдаты, и замерли. Сейчас же за этим выбежал силуэт человека небольшого роста в парике. Его профиль забавно раскланялся, и сел за профильный контур рояля, непонятно как как вдруг очутившегося в Янтарном зале. Началась воистину забава: что бы ни играл силуэт Моцарта (а это был он!), музыканты сейчас же подхватывали и развивали на свой лад (у них не было нот!). Можете себе представить, что это было? Ведь Моцарт для потехи эльфов взял знаменитый мотив: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»

Не только в Янтарном зале у детей, но и в самом Фестивальном театре у эльфов стоял непрекращающийся смех. Восхищенные Алис и Алекс держались за руки и гдядели  на эльфов, которые едва сдерживались, чтобы не сорваться со своих мест. Только строгие взгляды Короля приковывали капризную публику к месту. Но души их, созданные для музыки, трепетали, и крохотные коронки на головах дрожали, выдавая чрезвычайное волнение.

Силуэт Бессмертного сыграл несколько дивных каденций, как бы подбирая тональность для следующих импровизаций. Тем временем Поэт обратился к эльфам: «Я слышал эти вариации из «Свадьбы Фигаро» после премьеры «Пражской Симфонии». Эльфы притихли, а Поэт, вспоминая, добавил: «Успех Моцарта был таков, что растроганный композитор подарил слушателям этот шедевр, о котором потом долго писали в Праге как о «божественном».

Вдохновленный воспоминанием о днях его славы, силуэт композитора начал один из своих Концертов для рояля с оркестром. Все видели – он играл на фортепиано, но его пальцы извлекали звучание двух флейт в терцию, хореографически, буквально зримо, гравировавших воздушные арабески. Знающий музыку, конечно, распознал бы в ней финал до-мажорного Концерта. Но слушателям обоих залов это было не важно – счастливые сказочные существа в игре величайшего из пианистов узнавали сказку о себе. С первых же нот финала Девятого Концерта в Фестивальном театре  началось нечто невообразимое: эльфы, как по команде, взвились под потолок и на люстрах начали выделывать  свои акробатические фигуры. Король сначала хотел их угомонить, но, не выдержав, сам присоединился к безумству маленьких волшебников.

Наконец, настала одна из каденций пианиста, разумеется, придуманная им тут же, на ходу. Дорожка звуков то взбиралась в гору, то стремглав летела в бездну, чтоб остановиться на задумчивой фермате. В этот момент на сцену Янтарного зала выбежала балерина и к восторгу обеих аудиторий стала импровизировать своими ножками то, что композитор импровизировал пальцами на инструменте.

Это длилось секунды, и вдруг зазвучало ми-мажорное tutti оркестра, заставившее всех замереть в ожидании нового чуда. И в самом деле, Моцарт не стал играть свои виртуозные пассажи, следуя известному продолжению финала концерта. Он исподволь начал готовить новую импровизацию. И тут, подхватывая ми–мажорную тональность рояля, из ложи прозвучал голос Эльфины: она пела под аккомпанемент Моцарта Песню Малера из финала Четвертой Симфонии: Песню детей, Песню всеx пленников Мечты.

Мирообъятие музыки Малера предстало столь прекрасным, столь простым и глубоким в исполнении Моцарта и Эльфины, что в Фестивальном театре сразу же наступил покой. Эльфы утихомирились и лица их засветились.

Склонившись к роялю, Моцарт еще ронял тающие в pianissimo капли-звуки… В обоих залах постепенно померк свет и воцарилась тишина. Мудрость и Доброта, взявшись за руки, вошли в Театр и объяли всех. Алис, Алекс и Мап не заметили, как некое волшебное зелье проникло в них и заставило смежить веки. Уже в полусне они услышали другую песню. Её последние слова запомнились Алис: «Навеки любимая Земля будет расстилаться в весеннем цветении. Навеки дальние горизонты будут обволакиваться голубизной. Навеки… навеки… навеки».

Однако, эта звуковая мистерия была лишь антрактом между частями Фестиваля. Не успел отзвучать  последний куплет малеровской «Песни о Земле», как на месте Янтарного зала из голубоватого тумана возникло огромное зеркало, занявшее всю сцену Фестивального Театра. Оно имело кубическую форму и с каждой стороны обрамление из дерева редкостной работы. Кое-где ювелирная кромка рамы от старости обломалась, придав Зеркалу особую притягательность (как все стародавнее, что служило ушедшим эпохам). «Старые зеркала! В ваших таинственных глубинах спят образы неизвестных нам людей, фрагменты далёкой жизни, замедленные темпы движений, краски странных костюмов,  непонятные ритуалы и обычаи». Это говорил Поэт, предупредивший аудиторию, что возникшее Зеркало не обычное. Он назвал его «Зеркалом сюрпризов».

Зазвучала музыка и Поэт начал рассказ о Шумане и его «Танцах Давидсбюндлеров». Однако, эльфы не дали ему говорить. Нетерпеливые, они стали кричать и хлопать в ладоши, чтоб скорее началось чудо. Пытаясь урезонить непослушных, Король метал искры. Но они почему-то собирались в пучок и не долетали до озорников. Еще секунду, и ситуация вышла бы из-под контроля. Но дело спас сам композитор. Он вышел из Зеркала и взял несколько созвучий на рояле, незаметно опять возникшем на сцене. Первые такты семнадцатого танца создали образ мерного качания челнока на волнах; зал утихомирился, строптивые искры тоже успокоились и вернулись в руку Короля.

Затем без подготовки композитор сделал такую модуляцию, что от неожиданности зал ахнул. Только ангел-хранитель ключей от гармоний мира мог подсказать ему такую вдохновенную красоту! Однако великий поэт рояля, едва коснувшись его, уже готовил новое чудо. Он исподволь вошел в последнюю пьесу сюиты, и на этих звуках из Зеркала выплыла словно в дреме, танцовщица. Её силуэт остановился в нерешительности. Затем, ведомый изломами грезящей мелодии, начал пляску сомнамбулы. Нет! Девушка не танцевала. Она пела всеми изгибами своего русалочьего тела. Её движения вопрошали, искали ответа… И он явился – едва намеченный рукой мастера – силуэтом юноши. Игра Шумана увлекла обоих в туманные дали, зовущие покоем любви. Слушатели склонили головы и оставались в этом состоянии, пока не рассеялась педальная дымка рояля.

Поэт, сам завороженный, не заметил, как Зеркало вдруг выбросило на сцену Театра новый аттракцион. (Потом поговаривали, что он был подстроен Его Величеством, решившим развеселить начавшую было уставать публику). В королевской ложе и на сцене разом потух свет. В тот момент к роялю, стоявшему в сумраке шумановского до-мажорного тумана, крадучись пробрался пианист с длинными волосами. Едва он он извлек первые звуки из рояля, на клавиатуру полетели искры из королевской ложи. Они падали ритмично и точно на каждый палец, нажимавший клавишу. Голос Поэта произнёс: Лист, «Блуждающие огни». Забавная игра между пальцами Короля эльфов и Короля пианистов (кто мог сомневаться, что это был он сам?) вовлекла всех. Казалось, руки последнего пытались ускользнуть от искр, но те мгновенно их догоняли и высвечивали малейшие узоры движений. Скачущие на пальцах Листа искры-бриллианты устроили феерию блуждающих огней. Зеркало между тем все темнело и темнело, и в этом полумраке звуко-световая хореография достигла вершин магии.

По окончании Этюда зажглись ослепительные огни. Эльфы уже хотели было вылететь со своих мест, но Поэт, вышедший на арену вместе с Королем, задержал всех на полувзлёте. Стоя буквально на одной ноге, нетерпеливые создания услышали: «У нас есть еще один сюрприз, сейчас Маленький Принц представит вам новых членов музыкального Клуба братьев Дримм». Тут Мап взял за руки Алис и Алекса и, к великому их смущению, повел через зал на арену. Проходя между рядами, они слышали вокруг: «Кто это? Нет, право, как они попали сюда?» Король положил одну руку на плечо Алекса, другой обнял Алис и произнёс: «Мы нашли их едва живыми в лесу, их шеи обвивали эти – он показал эльфам – перламутровые ожерелья, свидетельствующие, что незнакомцы прибыли из глубин океана». При этих словах юноша и девушка недоуменно переглянулись. «В этом нас еще больше убедила, – продолжал Король, – лежавшая среди осколков раковин вот эта громадная Черная Жемчужина» (он показал её всему залу). По рядам эльфов пронёсся шопот восхищения. Не давая остыть всеобщему изумлению, Король сказал: «Во дворце мы положили её у трона… И знаете, дети мои? Она засветилась!…» Эльфы неистово захлопали в ладоши. «Засветилась так, как светятся звёзды в зимнюю ночь. И самое замечательное», – насладившись эффектом своих слов, продолжал волшебник-монарх, – «жемчужина излучала свет только в наиболее красивых изгибах мелодии, которую пела Эльфина. Поразительное это открытие дало нам повод думать, что жемчужина и найденные рядом с ней существа объединены какой-то идеей, задуманной свыше, и что им вручена особая миссия в музыкальном искусстве. Поэтому мы возвращаем жемчужину их владельцам». С этими словами Король эльфов прикрепил драгоценную находку к перламутровой цепочке Алекса. Зал ответил овацией.

Поэт тоже хотел кое-что добавить, но первые же его слова о редкостных, черных жемчужинах и их родине, далёкой Патагонии, потонули в шелесте крыльев эльфов и топоте их ножек. В суматохе поздравлений и объятий наши друзья не заметили, как оказались на борту личного парусного фрегата Его величества. Окруженный сановниками и придворными, Король излучал токи гостеприимства и радости. Наконец, он сделал знак капитану, и по команде последнего судно тихо двинулось по воде, зажурчавшей по обе стороны его бортов.

Взглянув на лазурную гладь воды, Алис и Алекс воскликнули в унисон: «Как хочется нырнуть в глубину! Там так прохладно». От этих слов Поэт побледнел, а Король тихо, но скандируя каждый слог, произнёс: «Если вы хотите жить в стране музыки эльфов, никогда (он повторил: ни-ког-да!) не касайтесь морской воды». Его слова, а главное тон, каким они были сказаны, произвели впечатление. Алис и Алекс взглянули друг другу в глаза и более к этой теме уже не возвращались.

Между тем корабль под лёгким ветерком уже входил в бухточку Королевства. Поблагодарив Его Величество за гостеприимство, троица, возглавляемая Поэтом, сошла на берег и уже через мгновение исчезла в Галерее . Мимоходом новички заметили на огромных кованых воротах с тяжелым висячим замком врезанную в металл надпись: «Не отворять. Опасно. Возврата нет». Они только переглянулись, но спросить, что это могло бы значить, не решились. В глаза им бросилась другая надпись на стене Галереи: «Музей единоцвета в музыке». Алис стала упрашивать Поэта хоть на секунду побывать в нём. Час был уже поздний, но, увидев Поэта и Мапа, служитель открыл дверь. Нажатие кнопки и в просторный зал полился перламутровый свет. Он, словно водой, наполнил собой всё вокруг, играя множеством оттенков. Кто может одним словом определить цвет перламутра? Это гамма, это гармония зависящая от света. И тем не менее, перламутр – единоцвет в сложном и глубоком понимании этого слова.

Проходя вглубь музея, друзья заметили бюст. Поэт пояснил: «Это Моцарт». Тут же зазвучала «Маленькая ночная серенада». Далее стоял бюст Дебюсси. Как только Поэт произнес его имя, флейта пропела несколько фраз из «Syrinx». Поэт хотел объяснить происхождение этой пьесы, но быстроногий Мап уже уводил группу к другому бюсту – на этот раз Малера. Когда запел мужской голос, Поэту осталось только сказать: «Это малеровский шедевр «Волшебный рог мальчика». В некотором отдалении возвышался бюст человека в очках. Едва Поэт сказал: «Оливье Мессиан, он недавно у нас», как струя мелодии, обрамлённая щебетом птиц, бесконечная, как небо и океан, влилась в зал: «Сад сна любви» – с улыбкой прокомментировал Поэт. Под этим последним впечатлением они вышли из Музея. Во время пребывания там Алис не  спускала глаз с Черной Жемчужины. Она чудесно светилась…

Конец путешествия. Поэт незаметно исчез. Мап привёл   их в грот, где оба застыли в восторге: белоснежная шкура пологом свисала над широким ложем. Повидимому, ей была свойственна гипнотическая сила: через несколько мгновений путешественники уже спали глубоким сном. (Прежде чем заснуть, Алекс снял с шеи перламутровую цепочку с Черной Жемчужиной и положил её на одну из подушек. Это заметил Маленький Принц, выходя из грота).

Белая шкура опустилась к изголовью молодых людей и образовала шатёр.

Волшебная ночь детских снов вошла и благословила спящих.

X       Х       Х

Алис и Алекс спали, когда к ним пришел гном. Всего вероятней, он явился им во сне, хотя трудно представить, что двум спящим может привидеться один и тот же сон. Гном представился знатоком музыки и сказал, что не только Поэт, но и он имеет ключ от запретных кованых дверей, ведущих в мир иной музыки, и что он также обладает властью возвращения обратно в музыкальный мир эльфов. Гном предложил быть проводником в этот «Новый мир, – как он выразился, – музыкальных реальностей». «Однако, – он добавил, – туда надо попасть еще до рассвета».

Во сне все решается быстро и без логических обоснований. Не думая долго, молодые люди последовали за гномом и тихо прокрались в Галерею, где все эльфы – часовые и служители – в этот предутренний час крепко спали. Уже через мгновение они оказались по ту сторону запретных ворот. Оглянувшись назад они увидели надпись: «Вход только для искателей Мечты».

К полудню они, как им казалось, проснулись окончательно и увидели себя идущими по улицам красивого города с высочайшими домами, с неумолкаемым шумом от толп людей и машин, снующих во все стороны. Машины их нисколько не смутили, хотя они видели такое чудо впервые. Точно также их не смутили собственные отражения в огромных окнах… В какой-то момент шагавший рядом старик невысокого роста обратился к ним: «Друзья мои! Видите ваши отражения? Вы те же Алис и Алекс, но только во сне немного подросшие. А я – гном из вашего сна». Тут оба непонимающе переглянулись. Старик продолжал: «Когда вы спали, я вложил в ваши мозговые компьютеры новые программы, сделав вас взрослыми людьми с новой памятью… Не беспокойтесь, я не уничожил старую программу – просто она отошла на задний план вашего мыслительного аппарата».

Алис и Алекс растерянно улыбались, совершенно не понимая, о чем говорит старик. Он же продолжал: «Ничему не удивляйтесь, вскоре, когда вы несколько освоитесь с окружающим, мы пойдем слушать музыку этого нового для вас мира, который люди называют реальным». Юноша и девушка попрежнему недоуменно смотрели друг на друга. Вдруг  старик остановился у великолепного здания и голосом мягким, но властным скомандовал: «Входите». Они вступили в просторное помещение, где на больших креслах сидели хорошо одетые люди.

Старик ушел, и вскоре вернулся с ключом в руке. «В этом отеле вы отдохнёте, – сказал он, – а вечером мы пойдем на первый концерт фестиваля современной музыки». Он отдал ключ Алексу и добавил: «Я зайду за вами в 7 часов. Отдыхайте».

Они вошли в залитый солнцем двухкомнатный номер. «Алекс, – сказала Алис, – я не знаю почему, но этот старикан мне кажется знакомым. Не могу сказать, где именно я его видела». «То же самое чувствую и я, – ответил Алекс, – во всяком случае, он, кажется, доброй души  человек… Правда, странный и все время говорит какими-то загадками».

Солнце начало опускаться, золотя крыши дальних зданий. Предвечерний ветерок колебал занавеси на огромных окнах. Не прошло и несколько минут, как они уже спали, лёжа лицом к лицу и нежно сплетя руки.

Дверь тихо приоткрылась, и кто-то положил на пол конверт. Алис позже рассказала, что во сне к ней пришел гном и передал письмо, которое она силилась прочесть, но из-за набегавших на страницу морских волн никак не могла понять.

Совсем стемнело, стало прохладно, как бывает вечером на морском берегу. Алекс проснулся первым и в полутьме не мог оторвать глаз от матово-серебристой кожи Алис. Её лицо светилось, словно лунная дорожка на воде. Девушка открыла глаза, и Алексу почудилось, что в них плещутся маленькие волны…

Вскочив на ноги, Алис сразу увидела конверт у двери. Она открыла его и вынула оттуда записку и билеты. В записке говорилось: «Друзья мои, дела не позволяют мне вас  сопровождать на концерт. За вами заедут. Наслаждайтесь музыкой. Я вернусь через пару дней. Ваш друг, Гном». На билетах стояла надпись: Мари Тишер Холл. Они засмеялись, но смех был прерван телефонным звонком. Алекс снял трубку и услышал: «Пожалуйста, через полчаса спуститесь в вестибюль. Вас будет ждать такси».

Как только они вышли из лифта, к ним подошел человек в ливрее и провел к выходу. На улице стоял автомобиль. Шофер, к их удивлению, знал адрес: «Итак, в Тишер Холл».

Уже сидя на своих местах в зале, Алис и Алекс вдруг посмотрели друг на друга и, почти одновременно, произнесли: «А может быть не надо музыки?» Алис добавила: «Давай уйдем отсюда. Мы в таком чудном городе! Эти огни, эти кафе, эти ночные улицы! Гулять, гулять, Алекс!» Они, было, привстали, чтоб уйти, но звук мужского голоса остановил их. Сидящий рядом мужчина обратился к своей спутнице: «Сегодня очень любопытная и редкая программа. Один композитор – попросту настоящий истукан, другой – жертва истуканьего режима». Ничего не понимая, Алис и Алекс взглянули на говорящего. Тот, тоже  повернулся к ним; лицо его светилось дружелюбием. Завязался разговор. Вскоре выяснилось, что он и его спутница – музыканты известного оркестра. Втянутые в беседу, друзья наши остались слушать концерт.

К счастью, их новые знакомые не спрашивали, как они очутились именно на этом концерте, где, как обещала программка, будут исполняться фрагменты из «Симфонии стонов», поэма «Лязги сердца» и дуэт из оперы «Серийный любовник». Впрочем, если б они и поинтересовались, что побудило Алис и Алекса прийти сюда, те не могли бы дать вразумительного ответа. Не рассказывать же милым, на вид респектабельным людям, будто какой-то старик, встретившийся на улице, дал им билеты и вдобавок молол всю эту гномью белиберду?!

Но вот оркестр вышел на сцену – огромный! Алис насчитала не менее ста человек. Как блестела медь! Что за невиданные чаны в глубине сцены! И дальше – трапеции на колёсиках, деревянные, металлические, увешанные сверкающими треугольниками и длинными трубками. Она, как дитя, увлеклась суетливыми приготовлениями музыкантов. Столько людей, столько инструментов, создающих красоту! Сердце её трепетало: из всего этого должна родиться музыка!

Алекс между тем, боролся с программкой: он читал, морщил лоб, и снова перечитывал. Наконец, склонившись к Алекс, упавшим голосом сказал: «Тут написано, если я правильно понял, что поэма «Лязги сердца» – это Песнь любви инопланетянина. Абсолютно непонятно! А про симфонические фрагменты из «Симфонии стонов» – что это своего рода трагедия утраченных иллюзий. Каких иллюзий, почему утраченных? Замкнутый круг» – заключил свою ламентацию Алекс.

Шквал аплодисментов подмял под себя всё. Затем, как сражённый пулей, зал затих. Дирижер сделал лицо бога вдохновения, и «Лязги» начались. Тихий «пук» издала длинная, почти красная, росшая где-то между ног музыканта водосточная труба, которую последний любовно обхватывал руками. Потом настала пауза, долгая… Видно, данная автором для осмысления прозвучавшего. Затем прокрался в тишину козлиный «меек» узкой трубки, – вроде той, из чего курят гашиш… И опять нависла глубокомысленная пауза. Колокольчик разрядил напряжение, навесив эхо своего ласкового лязга. Пауза… Зашевелилось дремавшее стадо струнных. Первыми заерзали смычками большие скрипки, упиравшиеся в пол. За ними зачесались слева, справа, спереди. Случилось эдакое повальное чесание струнных. И наконец, удовлетворяя эту благородную и неутолимую потребность, вступили в общий «чёс» огромные скрипки, стоявшие у стены. Они колыхались, как молодой лес на ветру.

Всё стадо чесалось. Его воздействие было таковым, что Алис казалось, будто насекомые ползают по её коже. Зуд делался невыносим. Она оглянулась. Все сидели спокойно. Крещендо этого  повального чесания дошло до эпогея, и тут громко выплюнули звуковую лепёшку длинные металлические раструбы, которыми ловко манипулировали, казалось, совершенно счастливые музыканты. Дирижер яростно метнул взгляд в левый угол оркестра, и все шесть музыкантов, как чертики на веревках, выскочили у своих орудий. Ускоренные «плевки» всей меди оркестра вместе с упомянутым «чесом» струнных так напрягли атмосферу, что, казалось, у композитора не было другого выхода, как только взорвать зал. И он это сделал. Шесть чертенят обрушились своими палками на всё, что попадалось им под руку. Лязг металла достиг таких децибел, что Алис и Алекс невольно зажали руками уши и оглянулись вокруг: их соседи и весь зал сидели не дрогнув…

Посреди этого Содома и Гоморры (да простит мне читатель это авторское вторжение, ибо наши друзья, конечно, не читали ни Библию, ни Пруста!) раздалась, видно, та самая, обещанная в программке «Песнь Любви» инопланетянина. В оборвавшемся гаме два огромных блестящих металлом гостиничных биде стали воспроизводить сонный дуэт крепко подвыпивших бродяг. В конце концов заблудшая пара, видно, уснула, потому что пришла долгая фермата. О, фермата- искупительница! Если бы ты длилась и длилась!… Очевидно, композитор, создавая свою поэму, тоже немного перенапрягся. Ему, как и слушателям, нужна была разрядка. Он побросал еще там и сям крошки своей гениальности, и «Лязги» сникли окончательно. Поэма завершилась долгим шипением от удара мягкой палочкой по тарелке… п–ш–ш–ш. В зале началось невообразимое, особенно на галерке. Остолбенелые сидели Алис и Алекс, подавленные всем происшедшим. В этот момент раздался саркастический голос соседа: «Как здорово сработано в этой модной истуканьей эстетике. Кул!»

Странно, но в этом концерте перерыва не было. Видно, устроители сделали так для усиления контраста впечатлений. Через несколько минут, когда заглохли последние завывания галёрки, началась Музыка. Настоящая Большая Музыка. «Но до чего же беспросветная», – подумалось Алексу. Создатель «Симфонии стонов» буквально разорвал свою душу, разделся донага, исповедуясь перед публикой… Наши друзья не смогли бы объяснить словами свои ощущения. Но им стало жутко от этих откровений: страх смерти, ужас перед нею буквально пронизывал каждую фразу. Даже там, где смерть, казалось, отступала, музыка рисовала картины разрушений и людского горя, перемежавшиеся с печалью о былом, ушедшем навсегда.

От звуковых токов, исходящих со сцены, Алексу стало дурно. Он печально положил голову на плечо Алис и вдруг – о, спасение! – ощутил пленительный запах морских водорослей, исходивший от ее волос. Аромат показался ему родным, и это успокоило. До спазм в горле захотелось к воде… умыться, очиститься. Погруженный в свои нерадостные мысли, он не слышал аплодисментов. Алис тихо шепнула: «Смотри». Алекс поднял голову: по сцене плыла красавица со злым лицом и точеной фигурой, за ней шагал молодой человек. Через мгновение зазвучал дуэт из оперы того же композитора. Он тоже писал о любви, правда не планетарной, а самой что ни есть земной: страсть завывала, инструменты оркестра, казалось, спорили между собой который из них откровенней выразит то, что между мужчиной и женщиной должно быть их тайной. Мелодии, разодранные дикими акцентами и выкриками, лезли друг на друга. Порочное, но сладостное чувство греха витало над всем происходящим. Так слышал и так хотел выразить любовь великий музыкант. А он был велик! Его музыкальный талант подавил всех.

Алис схватила руки Алекса, её лицо заливали краска и слёзы, она дрожала, как в лихорадке. Что-то новое, ранее никогда не говорившее в ней, яростно вцепилось в ее нутро и вершило над ним свой земной приговор…

Х       X       Х

Они проснулись в гроте, в сладостной судороге сплетя ноги и обхватив друг друга руками. Наваждение гнома, все его «программы» и прочие безумства всё еще держали их в своём плену. Но они  уже были вне этого кошмарного двойного сна.

Первое что бросилось Алексу в глаза, была Черная Жемчужина на подушке. Она выглядела маленьким тусклым  камешком. Он подумал: «Неужели она следовала за мной в моих сновидениях и, не найдя там места для Мечты, замолкла навсегда?» Он нежно погладил камень. И, о чудо! – тот засветился прежним светом. Жемчужина оставалась верной ему…

В это время голос Алис произнёс: «Алекс, ты знаешь, где я была этой ночью?» И она начала рассказ обо всём, что ты, читатель, уже знаешь. Каково же было её удивление, когда Алекс рассказал слово в слово ту же историю их ночных похождений. «Это невероятно! – воскликнула Алис, – мы видели один и тот же сон!» И оба подумали, что гном и его манипуляции, быть может, не такая уже сказочная выдумка. Они сидели притихшие, подавленные. Вдруг Алис, чтобы сбросить пелену неприятных ощущений, прошептала: «Я так хочу к океану, на воздух! Скоро утро. Давай вдохнём утренний запах водорослей!» Алекса уговаривать не пришлось. Молодые люди тихо вышли из грота, прошли в Галерею, миновали Музей Единоцвета. Вокруг все сторожа спали крепким утренним сном. Проходя мимо кованых ворот, они переглянулись, счастливые, что жуткий сон позади, и зашагали в сторону берега.

Появились очертания лагуны, ещё смутные в тумане, лежавшем над водой. Вода лениво ласкала песок. Маленькие барашки накатывались на него медленно, по дороге теряя силу. Обласкав его, они нехотя волокли себя назад в ожидании новой встречи. Алис и Алекс легли на песок. Они держались за руки и в полном молчании смотрели на медленно проясняющееся небо. Их души наполнялись запахами родной стихии, незабываемыми запахами детства. Они снова ощущали себя в мире прозрачности и чистоты. Им было хорошо. Хотелось петь Песню Любви водам и просторам, этой словами невыразимой сказке, именуемой планета Земля. Сон добрый, сон без сновидений объял и накрыл их.

Они спали, когда лучи зари разбросали золотые кружева по воде. Они спали, когда первый ветерок прилетел и затеял резвую игру с барашками. Они продолжали спать, когда поднявшиеся маленькие волны стали лизать песок, подбираясь все ближе к их ногам. Они не проснулись, когда пришла большая волна и по-матерински накрыла их обоих… Когда она ушла, на песке не осталось даже следа от секунду назад лежавших здесь двух тел.

Ничего особенного не произошло: океан дал, океан взял.

Х      X      Х

Солнце поднималось всё выше, озаряя лучами вдалеке встающий из воды остров. Птицы летали вокруг, иногда срываясь с высоты в воду, чтоб ухватить немного утренней поживы. Песок, насколько видел глаз, просыхал и с каждой минутой теплел цветом. Океан омывал берег мерными накатами волн. Нигде не видно было ни корабля, ни судёнышка. Только рыбачья лодка со спущенным парусом хлюпала у берега, привязанная к одинокому колышку. Люди в этой местности еще спали. Казалось, мировой покой  стережет всю береговую полосу. Однако это только казалось. В накатах воды можно было различить мерцания перламутровых бликов. Одна рыбка явно вела себя странно: она словно пыталась выброситься на берег. Подпрыгивая над водой, она делала несколько стремительных поворотов, как будто хотела охватить взором всё вокруг. Сделав несколько резких движений в воздухе, рыбка снова падала в воду и, настигнутая волной, уносилась обратно в океан. Её  появления следовали с определёнными интервалами. Она явно что-то искала. Но песок лежал свеж и чист, без единой травинки, палочки или ракушки.

Читатель уже догадалался: это была наша героиня. Предупреждение Короля эльфов сбылось, как пророчество. Алис и Алекс поступили неосторожно… А может быть, именно так раскрылся тайный замысел их судеб?

Потерявшая голову Алис – снова перламутровая рыбка – обыскала у берега всё дно океана. Но сколько она не стучалась в створки раковин, ниоткуда до неё не донёсся голос любимого. Она металась, она задыхалась от горя и слёз, но её моллюска, её Алекса нигде не было. Вот тогда она и решила, забыв об опасности, с каждой сильной волной выбрасываться на берег, чтобы увидеть на суше хотя бы одну раковину. Она в отчаянии плыла и плыла вдоль берегая, в надежде услышать зовущий её голос.

Наступил вечер, первый вечер её беды. Вышла луна и бросила на воду свой пушистый шлейф. Подплыв совсем близко к берегу, рыбка вдруг остановилась. Где-то над ней, невдалеке, флейта пела знакомый мотив. Это был Syrinx, Песнь любви Пана, которую она слышала в Музее Единоцвета. Всплыв чуть повыше, почти выставив плавник из воды, Алис замерла, как завороженная. На миг подняв из воды голову, она увидела стоящую на балконе ближнего дома высокую девушку. Облитая лунным светом, она играла на флейте. Мгновением позже из темноты балкона появился юноша, обнял её сзади и что-то шепнул. Девушка прервала игру и отдала ему флейту. Юноша приставил инструмент к губам и заиграл мотив, который рыбка не знала. Но его игра была для неё, как ответ Алекса, и это разорвало ее сердце. Алис уплыла и забилась в куст водорослей.

Пришла ночь. Ночь, которая даёт совет. Решение было принято – хотя она никогда не слышала о Лорелее или Жанне Хебутерн – она жить не сможет! Потерять единоцвет – значит потерять себя. Она сделает все, чтоб выброситься на берег с самой большой волной, за которой следующей уже не дотянуться…

Утром она подплыла к берегу в ожидании водяного вала. Вдруг ей послышались голоса. Женский голос спрашивал: «Почему ты отобрал у меня вчера флейту и решил играть арию Орфея?» «Когда у тебя зазвучал Syrinx, – ответил юноша, – я подумал о Мечте…  И тут меня осенило: в воображении слагателей древних мифов чем ещё, кроме сладостей любви могла Эвридика завлечь бога музыки Орфея? На самом же деле, Орфей, художник,  певец, ищет в ней не женщину, а свою утраченную Мечту, которая и делает его Творцом, Артистом». Девушка засмеялась: «Это что-то новое в интерпретации древнего мифа, – красиво, мой Дон-Кихот». И добавила: «Что ж, это только принято думать, что короли да тираны правят миром. Миром правит воображение, – кажется, так говорил Наполеон? В конце концов, миром правит мысль, и её разъясняют людям Дон-Кихоты, поэты, а иногда и юродивые». Она поцеловала своего друга, и оба, смеясь скрылись за изгибом берега. Последние слова Алис едва расслышала. Но весь разговор что-то важное совершил в её душе.

Она отплыла в укромный уголок и надолго задумалась. Постепенно, как ранняя заря в сумерках, в её памяти стали возникать картины. Она и Алекс в стране эльфов, сцены из фестиваля музыки, белая шкура и их объятия под ее сенью. И главное – Жемчужина Алекса, оставшаяся в Царстве Мечты. Алис услышала голос Эльфины. Куплет за куплетом приходили на память непонятные, но отзывавшиеся в душе рифмы китайских поэтов. «Малер, – говорил Поэт, – пережил тягчайший период своей жизни. У него умерла любимая дочь… Он был трагически одинок, без сил, без цели жизни. И его спасла Мечта. Китайские поэты оказались лишь проводниками на пути к ней». Рыбка даже удивилась, что она все ещё это помнит… «И что же он пишет?» – спросила себя Алис. И ответила: «Песнь о Земле». Музыкой своей он объемлет мир и даже смерть, которую принимает как сестру жизни. О, как Эльфина пела эти последние: «Всегда Земля будет расстилаться в весеннем цветении! И так будет навеки, навеки, навеки». Какие мирообнимающие и баюкающие слова надежды!»

В ушах Алис замирал голос Эльфины, а в душе раскрывали бутоны невиданные ранее цветы… Рыбка почувствовала, как ей становится хорошо, легко, и она вдруг сказала себе: «Уйми слёзы. Радуйся. Алекс счастлив, где бы он не был, в этой жизни или в иной, пока тебе неведомой. Он счастлив счастьем тех, кто, одержимый Мечтой, сумел её однажды схватить и заключить в рамку. Он создал свою Черную Богиню, извлек её из небытия своей страстью. Эта Жемчужина жемчужин будет всегда манить воображение всех искателей Правды при свете Красоты. Может ли быть большая награда художнику, нежели собственное сознание выполненной миссии в жизни? Где бы ни была сейчас его душа, я знаю, она полна этим. Алекс – мой единоцвет. Он чувствует то же, что и я. То, что сейчас во мне, навеяно им – иначе быть не может».

Она обвела взглядом дивный мир, расстилавшийся перед ней, расправила свои плавники, убедилась, что перламутр её чешуи опять смеется всеми тонами неуловимых красок и… уплыла. Уплывая в жизнь, Алис не чувствовала себя одинокой. Словно радуясь её решению, океан послал ей светозарное сопровождение: её путь охраняли преломленные водой клинки лучей ослепительного солнца, захватившего мир от края до края.

Х       X       Х

Вечером того же дня, когда сумрак упал на землю, на берегу появилась одинокая фигура. В печальном её облике сразу можно было узнать Поэта. Он долго стоял недвижим. Тьма всё сгущалась, а Поэт продолжал стоять. Он погрузился в тяжкую думу. Наконец, очнувшись, он расстегнул блузу на груди, достал висящий на цепочке предмет, мерцавший таинственным светом, поднёс его к губам и поцеловал. Затем он отвязал лодчонку, мерно покачивающуюся на сонных волнах, поставил парус и поплыл.

Вышедшая из-за облаков луна еще долго высвечивала одинокую фигуру, постепенно терявшуюся в далях океана.

Native American drawing

 

 

 

 

… Он знал, никто никогда не видел Белых баффало.

Вероятно, они попросту были частью легенды старого Запада…

Irving Stone. The Passionate journey

Прелюдия: ПОЭТГОВОРИТ

Кто из любящих музыку не помнит пьесу “Поэт говорит” – эту жемчужину шумановских “Детских сцен”? Она начинается тихо, мерным ходом аккордов, поверх которых плывет мелодия, шепчущая мудрые и простые истины. Быть может, это благословение уже заснувшему ребенку? Или это сон, объявший мир, прядёт волшебные нити Мечты? Ткань музыки прерывиста, как логические сцепления спящего разума. Вот пауза, затем, обрывая уже было начатую песню, снова пауза. Затем что-то похожее на начальный мотив всего цикла… Звучащий образ преломлен и ступает, как во сне, увеличенными длительностями. Долгая фермата… Сон как персонаж, спящий сон … Принцу сна снится сон… Фермата за ферматой останавливают время. Что еще можно сказать? И чьим голосом?

Вдруг, в иной тональности, далёким воспоминанием звучат пять нот речетатива изLargoбетховенской сонаты оп. 31, №2.Символом доброты и мудрости проходит тень великого музыканта… Она растворяется в импрессионистской неопределенности такта, потерявшего земные свойства времени…

Шуман создаёт обитель своей Мечте… Но схватить её он не может. Онаисчезает, как силуэт никогда не существовавшего в природе Белого баффало. “Схватить мечту и заключить в рамку” (Артур Рембо)- остаётся только … мечтой.Но в самом стремлении к этому художника – вся суть егоискусства.

Вариации: ТАЙНА ДОМА

В полдень одного летнего дня мою игру прервал настороженный лай Орны. Я выглянул в окно. Из машины выходили высокий пожилой мужчина и худенькая девушка. Двигаясь по направлению к дому, они с явным интересом оглядывали наш сад. Я открыл дверь и вышел к ним навстречу. Незнакомец протянул мне руку, назвал своё имя и тут же без паузы спросил, давно ли я живу в этом доме. Удивлённый, я тем не менее ответил: “Около двадцати лет”… “А я, – как бы продолжая мою фразу, сказал мужчина, – провёл здесь всё детство и юность. Мы из Канады… дочь моя в Америке впервые … хочу показать ей Нью-Йорк и наш старый дом. Честно говоря, я опасался, что два-три поколения людей, живших в нём после нас, всё перестроят.. Но нет, он почти не изменился” …

Канадец выглядел лет на шестьдесят, поэтому его опасения показались мне обоснованными. Река времени могла не только унести какие-то черты дома, но и “смыть” его целиком, заменив современными постройками.

Я пригласил путешественников в дом. Увидев огромный концертный рояль, мужчина воскликнул: “Надо же! Если б мой отец, строя этот дом, мог предположить, что здесь будет жить артист!” Эта мысль, казалось, зажгла ещё сильней его память, и он, переводя взгляд с одной стены на другую, с потолка на пол, с одного угла на другой, стал вбирать в себя ощущения, оставленные здесь многие годы назад… Его руки ласково трогали деревянные панели камина. “Отцовская работа”, – в волнении шептали губы. И мне почудилось, что дерево ответило ему улыбкой, словно признав в пришельце своего давнего знакомого. То ли солнца луч вдруг поспешил на помощь канадцу, то ли у меня разыгралось воображение – но дерево как будто стало оживать на глазах…

Взгляд приезжего упал на трёхъярусную полку, встроенную углом между двух стен и загруженную английскими, русскими, еврейскими книгами. “И это тоже, – канадец указал на стеллаж,- смастерил отец”. Тут он озорно глянул на меня и спросил: “Можно убрать несколько книг с нижней полки?” Сев на корточки, он оглянулся на дочь, возившуюся неподалеку с Орной, и таинственно произнёс: “Здесь отец сделал тайник”. Его рука привычным жестом легко отодвинула деревянную планку у стены. “О нём знал только я”, и по-мальчишески подмигнув мне, добавил, – прятал небюджетные деньги от матери”.

Канадец хотел было водрузить книги на место, но я, ещё раньше намереваясь пересмотреть забытые тома, остановил его. Мне не терпелось самому в одиночестве проверить находку: уходивший куда-то вниз тайник буквально заворожил меня.

Распрощавшись с нежданными посетителями у их машины, я поспешил в дом. Мне показалось странным, что за несколько минут моего отсутствия вход в тайник почти закрылся книгами. Одна из них – огромная (чей-то подарок, несомненно) под названием “Гномы”, с розовощёким старичком в красном колпаке на обложке – привлекла моё внимание. Я не помнил, чтоб она была там, когда уходил… Что за чертовщина! Не могла же Орна тут поработать! Или просто устал, голова путает? Я решил прилечь на диван и, по-видимому, быстро провалился в сон.

Мне привиделось, что из тайника выходит существо похожее на гнома, но без колпака, столь характерного для их племени. Гном, а это, как через секунду выяснилось, был именно он, на мой недоумённый вопрос, где же его колпак ответил, что из-за узости прохода в тайник он вынужден был нарушить традицию. Ещё через пару секунд я узнал о его возрасте: ему около двухсот пятидесяти лет. Последние несколько десятилетий живёт в этом доме. Привлечённый знакомым голосом (канадца), он подошел ближе к отверстию, чтоб услышать нашу беседу. Весьма словоохотливый, гном рассказал (не без грусти, как мне показалось) о своём старшем брате, жившем одно время в С.-Петербурге и лично знавшем Пушкина. Тому брату совсем недавно исполнилось триста лет, и ещё в юности он слышал самого Баха в церкви Св. Фомы и даже разговаривал с ним после мессы. На мой вопрос каким образом брату удалось обратить на себя внимание таких людей, как Пушкин и Бах, гном ничего не ответил и только улыбнулся, как улыбаются младенцам…

Не припомню, где потом происходил наш разговор. Я ощущал непривычную лёгкость во всём теле, словно с меня сняли земное притяжение. Сначала мы прогуливались по бесконечной и совершенно безлюдной улице со зданиями никогда и нигде мной не виденной архитектуры. О, если б я мог запомнить её в деталях и, закрепив рисунком, подарить сегодняшнему архитектору!

В сюрреальных сменах сновидений помню огромную бесшерстную собаку изумительного пепельно-голубого цвета. Она, единственное живое существо на этой неживой улице, словно хранительница прошлого, величественно пересекла нам дорогу…

Из беседы с моим новым знакомым я узнал, что гномы весьма музыкальны и обладают тонким слухом. Это проявилось сразу после одной фразы, послужившей началом нашего диалога.

       Гном: В твоём доме много музыки, а хорошо играют редко. Да и сам ты часто бегаешь пальцами по клавиатуре. Например, в финале си-бемоль- минорной сонаты Шопена. Я слышал самого композитора в Париже. У него в мертвенно-повисшей паузе после марша ощущалась остановка времени, уход жизни… В последнем унисоне, Presto, не было ничего, кроме тишины, накрывшей собой всё. Многие из слушавших не сдерживали слёз.

Я: А в то время слушатели часто плакали?

     Гном (задумавшись): Я не припоминаю. А вот брат видел, как в С.- Петербурге, когда Лист играл Лунную сонату Бетховена, Бородин на виду всего зала Дворянского собрания стоял у колонны и рыдал, закрыв руками лицо.

     Я: Но ты, видимо, наслышанный в музыке, знаешь, что плачут не только от горя; не менее часто – от охватившей до глубины души радости.

     Гном: Да, так было, когда Горовиц играл ре-минорный концерт Рахманинова и когда он “шелестел” крыльями стрекозы в шопеновском соль-бемоль-мажорном этюде. Тогда чудо, влетавшее в зал, высекало искру именно такой радости. Тут уж пианист покидал ваше племя людей. Он приближался к нам – гномам, эльфам, сильфидам – всему тому сверхъестественному, во что вы разучились верить, поверив машинам…

     Я: Почему разучились? А ты слышал “Хоровод гномов” Листа или пьесы Грига о вас гномах?

     Гном: Мы это ценим. Но, как у вас теперь модно говорить, – это китч. И образ, и форма, ну что-то вроде русских матрёшек. Чтоб писать о гномах, надо не “играться” в сверхъестественное, надо быть посвящённым в “сан сверхъестества”. То же относится к исполнителям. Горовиц был посвящён, поэтому ему удавалось даже красивую техническую пьесу, такую, как этюд, перевести в “волшебную тональность”.

       Я: Кто же по-твоему заслужил посвящения в “сан”?

       Гном (не сразу ответил, словно перебирая в памяти какие-то воспоминания): Мне достоверно известно о посвящении Баха и Моцарта.

     Я: А кто посвящает художников в “сан”? Это что-то вроде рыцарского или монашеского ордена?

     Гном: Об этом в другой раз, у меня сейчас нет времени. Я ещё хочу дать тебе прочесть два отрывка из работы моего друга гнома о музыке и людях. Может быть, что-то из его мыслей окажется полезным для тебя и твоих друзей. Не удивляйся, я усыплю тебя “вторичным сном” и пошлю в твой мозговой компьютер эти фрагменты. Когда же ты проснёшься совсем, просто восстанови их усилием воли.

     Я не успел ничего почувствовать, текст как бы потёк в меня.

Лист и Вагнер “игрались” со сверхъестественным. Они никогда по-настоящему в его существование не верили. Точнее: оно им не было открыто. Бах, Сан-Коломб, Малер верили: они сами играли свою музыку как если б разговаривали со сверхреальностью (один француз, JoudiSavall, сегодня подошёл близко к этому, особенно в интерпретациях Сан-Коломба). Бах и Сан-Коломб никогда не играли так, как было ими написано. Над всем текстом властвовал не скрипичный или басовый ключ, а “ключ сверхъестественной импровизационности” с мириадами нюансов темпа и красок. Бах не выносил форте на клавикорде, разрушавшем волшебность инструмента. Можно предположить, что исполни великий кантор свои 48 Прелюдий отдельно от Фуг, он превзошёл бы в образах и их нюансах Шопена в его знаменитом цикле.

Некоторые гиганты-исполнители интуитивно нащупывают токи сверхъестественного. Они для людей – кудесники. Бурно аплодируя им, не зная того, что присутствуют при одном частном моменте проявления внутренней силы грандиозной мощи, люди не ведают, что так называемоечудо заложено в их собственной программе. Чудо Эйнштейна, Моцарта, а до них Сократа и Аристотеля, встроено в их систему. Не понимая этого, человечество продолжает рождать ложные мечты, как, например, Вавилонская башня древности. Все основные человеческие поиски и созидания связаны с физическим пространством, с миром вне их самих. А Чудо надлежит искать в неисчерпаемой мощи их собственного духовно-интеллектуального внутреннего пространства. Человек думает, что за два-три тысячелетия познал себя и теперь время обратиться к планетам, к космосу. Это ошибка, человек только подошёл к познанию себя. “Игрушки” прикладной науки, а ещё сильнее – эмоции (войны, революции) отвлекают племя людей от раскрытия главной тайны: кто же они сами и какова их роль во Вселенной? Музыка Баха, поздние сочинения Бетховена, “божественные длинноты” Малера подводят людей к раскрытию себя в своей подлиной силе. И даже если это познание себя до конца недостижимо, то путь к нему, освещаемый Мечтой, должен быть пройден людьми до конца.

Я как будто восстановил текст обоих фрагментов. Или, быть может, мне это кажется? Состояние полифонического, двурядного сна могло кое-что исказить… Помню, под конец нашей встречи мы с гномом обменялись ещё парой фраз:

       Я: Мне так хорошо с тобой. Так легко нести себя, когда ты рядом.

       Гном: Это оттого, что ты предрасположен к нашему миру… Ведь не случайно тебе, хоть и редко, но иногда удаётся проникнуть в тайну Дебюсси!.. Пытаешься схватить его Мечту… Понимаешь, что напечатанные ноты, если их просто снять с линеек, “считать” с бумаги – это базовое звучание Идеи, её чертёж. Увы, сегодня у вас, людей, многие музыканты этим довольствуются. Все гномы, посещающие концертные залы, пришли к такому выводу. Они даже в шутку назвали исполнителей подобной породы “емноты” …

Помнится, в какой-то момент мы оказались у входа в тайник. Гном протянул мне руку, но не успел я её пожать, как он исчез. Издали донёсся его голос: “Не забудь сразу покормить свою собачку, вот уже три часа спишь… Она проголодалась, умница, береги её. И не заставляй вход тяжёлыми книгами”… Дальнейшее мне не удалось расслышать из-за громкого лая вдруг появившейся пепельно-голубой собаки…

Проснулся я весь в поту… Орна сидела перед отверстием в тайник и лаяла. Временами останавливаясь, она прислушивалась к чему-то и тихо рычала. Я погладил мою любимицу. Если бы ей рассказать, какие счастливые мгновения мне подарил этот полуденный сон!

 

* * *

Ещё под впечатлением сна я меланхолически переводил взгляд с одной лежавшей на полу книги на другую. Машинально рука подняла увесистый том о гномах, который, по странному стечению обстоятельств, мне раньше не довелось читать, и даже не припоминалось, каким образом он попал в дом. Явно предназначенная для детей, книга выглядела исключительно забавной. Я стал с интересом листать её. Где-то в середине, рядом с обычным печатным текстом появились строчки стилизованного рукописного шрифта под цветистыми картинками. Нельзя было не улыбнуться, пробегая глазами сентенции, вроде: “Гномы наслаждаются музыкой, извлекая нежные звуки из полых стеблей флейтовых трав-сорняков”. Последним трём словам давалось их латинское наименование. Автор явно забавлялся темой, придавая детскому изданию вид научного труда.

Полистав ещё, я намеревался уже закрыть книгу, как вдруг увидел между строчками рукописного шрифта слова, незаметно вписанные кем-то: “Я знаю этого человека без малого пятьдесят лет. Когда в зыбкой тишине рояль начинает говорить от его прикосновения, мне кажется, я узнаю его ещё больше… И чем больше узнаю, тем глубже понимаю, что никогда не узнаю до конца. В память о встречах с ним оставляю здесь записи его мыслей, собранные мной на протяжении лет.” Ни подписи дарителя, ни имени получателя я не нашел.

Остатки сна слетели с меня мгновенно; заинтересованный находкой, я стремительно переворачивал страницы, как будто кто-то подталкивал меня, но однако, обещанные записи не появлялись… И вдруг! Глаза стали различать тут и там рассыпанные по страницам слова и фразы, написанные тем же почерком, что и посвящение. Они были явно намеренно разбросаны среди книжного текста, подобно детским кубикам: чтоб уяснить смысл, надо было правильно их составить. Я начал двигать и складывать эти “кубики” и, наконец, к изумлению своему обнаружил, что, собранные вместе, они образуют тридцать три афористически сформулированные высказывания.

Я читал и перечитывал и, независимо от согласия или несогласия с их содержанием, восхищался выдумкой создателя всей этой мистификации. Но главное, они оказались созвучными теме недавно виденного мной сна – они варьировали и расширяли её.

Я подошел к столу и записал найденное, назвав всё это:

 

ТРИДЦАТЬ ТРИ ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ ГНОМА

 

I. Музыка есть застывшая в нотном тексте страсть творца. Артист-интерпретатор должен “вынуть” оттуда ее экстракт и растопить своей страстью. Только тогда музыка заживет страстью двойной силы – композитора и актера-музыканта.

 

II. Услышать в партитуре все, но сказать только главное умели лишь великие Артисты. Мастеровые, даже величайшие рукоделы, играют все как главное.

 

III. В искусстве лучше в поисках Правды выразить ложь, чем все время довольствоваться полуправдой-полуложью.

 

IV. Интерпретация музыки зависит прежде всего от мастерства выявления скрытых пауз, большинство которых прячется в текучести звукового потока, преодолевающего пороги тактовых черт.

 

V. Подлинно услышанная интерпретатором музыка не извергается с пальцев на клавиатуру. Она стекает туда невидимыми струйками крови из его сердца.

 

VI. Интерпретация – это не произвол чувств и фантазий, а прустовский “поток сознания” артиста, читающего “поток сознания” композитора, застенографированный знаками нотного текста. Концертирующие композиторы часто читают свою “стенографию” хуже артистов-интерпретаторов. Наиболее честные из творцов отказываются исполнять свои сочинения после знакомства с “расшифровками” их великими интерпретаторами. Известный случай: отказ Рахманинова играть Третий концерт после того, как он услышал его у Горовица.

 

VII. Моцарт – только для тех, кто в молодости тяготел к классике, а в зрелые годы выразил себя как романтик.

 

VIII. Известное требование Дебюсси к интерпретатору его сочинений о “тонком и точном” прочтении текста требует тома объяснений, но применимо ко всем стилям музыки.

 

IX. Не только “Детским уголком”, но и всей музыкой Дебюсси должен “заведовать” Маленький принц Сент Экзюпери.

 

X. Одни шедевры музыки прошлого написаны прозой, другие – в поэтических формах. Пианист – прозаик, как правило, косноязычен в музыкальной поэзии. Он выговаривает её силлабы, как диктор, а не как dichter (поэт – по нем.)

 

XI. Регулярно слушать записи всё равно, что жить в картинной галерее. Привычка к красоте отупляет: поток впечатлений, обрушивающихся на мозг, подавляет, порождает усталость творческой воли и способствует подмене индивидуального чувства красоты общепринятыми критериями красивости.

 

XII. “Непотопляемые” пианисты крейсируют через весь океан фортепианной литературы. “Потопляемым” поэтам остались озера и ручьи, увы, быстро пересыхающие…

 

XIII. “Скифство” Стравинского и Прокофьева увело стиль современных русских пианистов от аристократизма и воспитанности чувств, присущих российскому пианизму в прошлом.

 

XIV. Некоторые “новые русские” пианисты играют “по-чёрному”,как их прадеды топили печи в избах… Вместе с теплом из печей, как известно, валил дым.

 

XV. В конце 20-го века музы интерпретации, кажется, покинули свои земные дворцы, оставив их на попечение дворецких от искусства и вспомогательного персонала.

 

XVI. Играть интимно перед толпами всё равно, что исполнять стриптиз на стадионе.

 

XVII. Музыка, идущая от сердца к сердцу, не хочет быть потревожена аплодисментами. Пианист-художник знает: стоячие овации – это соборный оргазм толпы.

 

XVIII. Пианист имел индивидуальность увеличительного стеклышка: пронзенный солнцем – высекал огонь, лишенный его лучей – оставался холодной стекляшкой.

 

XIX. Талант – это индивидуальный ритм. Большой талант – это ещё страсть неодолимая. Гений – это еще и безжалостность.

 

XX. Талант часто умирает раньше его обладателя. Увы, последний редко об этом догадывается.

 

XXI. Талант погибает от слишком большого числа подробностей жизни, в которые его владелец даёт себя вовлечь.

 

XXII. Шостакович подчас бывал мелодически косноязычен, но и тогда он ТАК “мычал” свою правду, как немногие до него преуспели выразить их правды, пользуясь щедротами мелодического прекраснопения.

 

XXIII. Произнесённая на сверхскоростях, музыка Шумана раздражает болтливостью.

 

XXIV. Красота проступает иногда и в современной музыке, но… как краска стыда за “грехи” прошлого.

 

XXV. Редко кого-нибудь из сегодняшних музыкантов интересует тот факт, что великие композиторы часто задыхались от боли и волнения во время творчества, иногда роняя слезы на страницы своих манускриптов (Бетховен – оп.110, Чайковский – “Пиковая дама”, Дебюсси – “Св.Себастьян”.)

 

XXVI. Жестокость двадцатого века не прошла даром для музыки: она стала “булезна”, “кейджна”, “глассна” и утеряла свою сердцевину – красоту человечности.

 

XXVII. Поэты в литературе бывали античные, классические, романтические, а позже даже футуристические. В музыке повелось награждать званием поэта только пианистов-интерпретаторов романтического репертуара. Как-то не слышно, чтобы кого-нибудь называли поэтом Баха или Моцарта, не говоря уже о Прокофьеве или современной музыке.

 

XXVIII. Поздний Скрябин и Дебюсси прелюдий и этюдов, каждый по-своему, стремились “отодвинуться” от человеческой близости, от “дыхания в лицо”. Следовавший за ними Мессиан в этюдах, “Каталогах птиц” на этом пути вышел к краю бездны, где в безлюдьи порой живут только звукоритмические феномены.

 

XXIX. У некоторых композиторов фактурные страсти подавляют всё иное и, главное – глушат внутренние цезуры, не давая работать этим “трудолюбивым стрелочникам” на путях движения музыкальных пластов.

 

XXX. Метрически организованный поток звукового материала напоминает раскатанный рулон обоев. Даже самые красивые из них убийственно монотонны.

 

XXXI. В искусстве вообще и в музыке особенно каждый эстетический “изм”, доведенный до максимума, отрицает свою первоначальную сущность.

 

XXXII. Если бы Леонардо и Микеланджело только пунктиром набросали “Мону Лизу” и “Страшный Суд”, оставив современным художникам оживить их своими красками и ритмом свето-теней, последние нашли бы себя в положении сегодняшних интерпретаторов музыки прошлого.

 

XXXIII. Литература и живопись могут служить кому угодно, хоть Сатане. Музыка же принадлежит только Богу. Ею нельзя унижать, клеветать, ненавидеть. Ею можно только утешать, возвышать и любить.

 

Я закрыл книгу и долго сидел задумавшись. Вот какие секреты хранил наш дом! Наконец, ещё под впечатлением прочитанного, решил поехать проветрить голову. Моя машина, словно повинуясь посторонней силе, привезла меня в рощу, спускавшуюся к озеру Могикан, и остановилась между деревьями. Я открыл окно, повернул голову – и вздрогнул… В нескольких шагах, на пригорке, стоял олень – словно статуя, вросшая в землю. Он как будто ждал меня. Наши глаза встретились… Секунда, другая – и я понял: ему уже известна открывшаяся мне тайна.

 

 

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *